Чарльз Диккенс. Посмертные записки Пиквикского Клуба - ВОЗВРАЩЕНИЕ КАТОРЖНИКА
77 >
ее так, что она гудела, потом бросился на толстую стену, будто хотел
проложить путь сквозь камни, но прочная стена издевалась над жалкими его
усилиями, и, заломив руки, он заплакал, как ребенок.
Я принес в тюрьму материнское прощение и благословение сыну, а ей,
лежавшей на одре болезни, сообщил о его раскаянии и передал страстную мольбу
о прощении. С жалостью и состраданием я прислушивался к словам раскаявшегося
преступника, мечтавшего о том, как он по возвращении своем будет утешать и
покоить мать. Я не сомневался, что мать его уйдет из этого мира значительно
раньше, чем он доберется до места своего назначения.
Его увезли ночью. Спустя несколько недель душа бедной женщины
вознеслась - я твердо верю и надеюсь - в обитель вечного блаженства и покоя.
Над ее останками я совершил погребальную службу. Она лежит на нашем
маленьком кладбище. На ее могиле нет плиты. Ее горести были известны людям,
добродетели - богу.
Перед отправкой каторжника было условлено, что он напишет матери, как
только получит на это разрешение, и письмо адресует на мое имя. Отец
решительно отказался увидеться с сыном с момента его ареста, ему было все
равно, жив он или умер. Прошло много лет, и я не имел никаких сведений о
каторжнике: истекло больше половины назначенного срока, и, не получив ни
одного письма, я решил, что он умер, - пожалуй, хотелось мне на это
надеяться.
По прибытии в колонию Эдмондс был отправлен далеко в глубь страны, и,
быть может, этим-то и объясняется тот факт, что ни одно из отправленных им
писем до меня не дошло. Там прожил он все четырнадцать лет. По истечении
этого срока, оставаясь верным старому своему решению и клятве, данной
матери, он вернулся в Англию, преодолев бесчисленные трудности, и пешком
отправился в родную деревню.
Был ясный августовский воскресный вечер, когда Джон Эдмондс вошел в
деревню, которую семнадцать лет назад покинул со стыдом и позором.
Кратчайший путь лежал через кладбище. У него забилось сердце, когда он
иступил за ограду. Высокие старые вязы, пропуская сквозь листву яркий луч
заходящего солнца, падавший на тенистую дорожку, воскресили воспоминания
детства. Он увидел самого себя, цепляющегося за руку матери и мирно идущего
в церковь. Вспомнил, как, бывало, заглядывал в ее бледное лицо и как часто у
нее на глазах выступали слезы, когда она смотрела на него, слезы, обжигавшие
ему лоб, когда она наклонялась, чтобы поцеловать его и он тоже начинал