Чарльз Диккенс. Посмертные записки Пиквикского Клуба - ГЛАВА XXIII,
293 >
в которой мистер Сэмюел Уэллер направляет
свою энергию на борьбу с мистером Троттером,
чтобы добиться реванша
В ранний час того самого утра, которому предшествовало приключение
мистера Пиквика с леди средних лет в желтых папильотках, в маленькой комнате
по соседству с конюшнями восседал мистер Уэллер-старший, готовясь к
обратному путешествию в Лондон. Он сидел в самой заманчивой для живописца
позе.
Весьма возможно, что в какой-нибудь ранний период его жизненной карьеры
профиль мистера Уэллера был очерчен смело и определенно. Однако его лицо
расплылось благодаря хорошему питанию и замечательной склонности мириться с
обстоятельствами, и смелые мясистые контуры щек вышли так далеко за пределы,
первоначально им предназначенные, что трудно было различить что-нибудь,
кроме кончика багрового носа. Подбородок, по той же причине, обрел степенную
и внушительную форму, которую обычно обозначают, приставляя слово "двойной"
к названию этой выразительной части лица; а цвет лица представлял то
своеобразное пестрое сочетание оттенок, какое можно увидеть только па лицах
джентльменов его профессии и на недожаренном ростбифе. Шея была у него
обмотана малиновым дорожным шарфом, который столь неприметно сливался с
подбородком, что трудно было отличить складки одного от складок другого.
Поверх этого шарфа на нем был длинный жилет с широкими розовыми полосами, а
поверх жилета широкий зеленый кафтан, декорированный большими медными
пуговицами, из коих две, украшавшие талию, отстояли так далеко друг от
Друга, что никто никогда не видел обе эти пуговицы одновременно. Волосы,
короткие, гладкие и черные, едва виднелись из-под пространных полей
коричневой шляпы с низкой тульей. Ноги были упакованы в короткие вельветовые
штаны и сапоги с цветными отворотами; медная часовая цепочка,
заканчивающаяся печаткой и ключом тоже из меди, болталась у весьма обширного
пояса.
Мы сказали, что мистер Уэллер был занят приготовлениями к обратному
путешествию в Лондон, - и действительно, он подкреплялся. Перед ним на столе
стояла кружка эля, лежал кусок холодного мяса и весьма почтенного вида
каравай хлеба, между которыми он распределял свою благосклонность по
очереди, с самым суровым беспристрастием. Он только что отрезал солидный
ломоть хлеба, когда шаги человека, входящего в комнату, заставили его
поднять голову, и он увидел своего сына.