Чарльз Диккенс. Посмертные записки Пиквикского Клуба - "РУКОПИСЬ СУМАСШЕДШЕГО
134 >
Да, сумасшедшего! Как поразило бы меня это слово несколько лет назад!
Какой пробудило бы оно ужас, который, бывало, охватывал меня так, что кровь
закипала в жилах, холодный пот крупными каплями покрывал кожу и от страха
дрожали колени! А теперь оно мне нравится. Это прекрасное слово. Покажите
мне монарха, чей нахмуренный лоб вызывает такой же страх, какой вызывает
горящий взгляд сумасшедшего, монарха, чья веревка и топор так же надежны,
как когти безумца. Хо-хо! Великое дело - быть сумасшедшим! На тебя смотрят,
как на дикого льва сквозь железную решетку, а ты скрежещешь зубами и воешь
долгой тихой ночью под веселый звон тяжелой цепи, и катаешься, и корчишься
на соломе, опьяненный этой славной музыкой! Да здравствует сумасшедший дом!
О, это чудесное место!
Помню время, когда я боялся сойти с ума, когда, бывало, просыпался
внезапно и падал на колени и молил избавить меня от проклятья, тяготевшего
над моим родом, когда бежал от веселья и счастья, чтобы спрятаться в
каком-нибудь уединенном месте и проводить томительные часы, следя за
развитием горячки, которая должна была пожрать мой мозг. Я знал, что безумие
смешано с самой кровью моей и проникло до мозга костей, знал, что одно
поколение сошло в могилу, не тронутое этой страшной болезнью, а я - первый,
в ком она должна возродиться. Я знал, что так должно быть, так бывало
всегда, и так всегда будет, и когда я сидел в людной комнате, забившись в
темный угол, и видел, как люди перешептываются, показывают на меня и
посматривают в мою сторону, я знал, что они говорят друг другу о человеке,
обреченном на сумасшествие, и, крадучись, я уходил и тосковал в одиночестве.
Так жил я годы, долгие-долгие годы. Здесь ночи тоже бывают иногда
длинными, очень длинными; но они - ничто по сравнению с теми беспокойными
ночами и страшными снами, какие снились мне в те годы. Я холодею, вспоминая
о них. Большие темные фигуры с хитрыми, насмешливыми лицами прятались по
всем углам комнаты, а по ночам склонялись над моей кроватью, толкая меня к
безумию. Они нашептывали мне о том, что пол в старом доме, где умер отец
моего отца, запятнан его кровью, пролитой им самим в припадке буйного
помешательства. Я затыкал пальцами уши, но голоса визжали в моей голове, их
визг звенел в комнате, вопил о моем деде, в поколении, предшествовавшем ему,
безумие оставалось скрытым, но дед моего деда годы прожил с руками,
прикованными к земле, дабы не мог он себя самого разорвать в клочья. Я знал,